DataLife Engine > --- > Памяти русского поэта Дмитрия Нечаенко

Памяти русского поэта Дмитрия Нечаенко


5-01-2018, 11:37. Разместил: Deniel Jakobsons

Я ВЗГЛЯДОМ ОСТАНАВЛИВАЮ ДОЖДЬ

о дружбе народов

Я татарин и монгол –
видно же по внешности.
Я кацап, и я хохол –
всё во мне намешано.

В родословной – ещё те
капиталы нажиты,
там у нас такой коктейль –
мало не покажется:

дед у Врангеля служил,
а отец – у красных,
прадед Пётр портки носил,
а Иван – подрясник.

Обе бабушки мои
чистые хохлушки,
потому люблю не щи –
сало и пампушки.

Первая моя любовь –
киевская лярва,
у второй – грузинки кровь,
а жена – татарка.

Если я и изменял
ей – всего два раза
(сами знаете, какая
ведь любовь зараза).

Было дело, покутил
славно с иностранкой,
с чешкой раз роман крутил,
а другой – с гречанкой.

Пусть тут вечно тарарам,
а в Европе праздник,
я себя и там и там
чувствую прекрасно.

Мне без разницы – Стокгольм,
Прага или Киев.
Мне на шарике земном
люди все родные.

Мне чужие только те
львовские каратели,
у кого на мой коктейль
резус отрицательный.

эсэмэска земляку-украинцу

Bel ami, ты вряд ли Мопассана
даже и по пьянке-то читал.
Впрочем хрен с ним, с этим Мопассаном,
я сегодня эс-эм-эс послал
на мою далеку Батькiвщину,
де моя влилася в вени кров,
на мою нещасну Україну,
на мою нудьгу i на любов.

Не турбуйся. це наш вiчний вирок –
жити наперекiр москалям.
Будь спокоен, я тебя не выдам
никаким обамам и ляшкам.
Дiточок народжуй i в оселi
порайся, бешкетна голова.
Меньше пей. Спи головой на север –
тут Россия, Родина, Москва.

* * *
Нашу Родину буря сожгла.
Узнаёшь ли гнездо своё, птенчик?..
Б.Пастернак
Будто ягода в грядках сошла,
жизнь пошла всё кислее и мельче.
Нашу родину буря сожгла,
наше счастье унесено смерчем.

Только вдоль пешеходной реки,
у подземных туннелей маяча,
на приступках сидят старики
и звенящую милостынь клянчат.

По Тверской – от краёв до краёв –
лишь Борей в ноги мусорный дует
да в ночных подворотнях бабьё
обречённо и грустно бл . дует.

Рассечённый Советский Союз,
что ты вспомнишь из этой эпохи?
Штурм Бастилии помнит француз,
Карфаген – кельты и эфиопы.

Грустный эллин в таверне сидит,
узо в пузо вливает и слёзно
вспоминает и Граник, и Инд,
покорённые А.Македонским.

Даже нищий кубинец, вобще
и не нюхавший пороху, свято
помнит Сьерра Маэстро и Че,
и сраженье в казармах Монкада.

Даже чёртов албанец и тот,
даже чётник белградский сердито
сам себе позабыть не даёт
об империи маршала Тито.

Наши души бездумно хранят
лишь немилые сердцу картины:
«Белый дом» ельцинисты громят,
бедный «Курск» достают из пучины.

Криминал Русь хлестает, как плеть,
и под этот шумок, слюня пальцы,
делят газ, алюминий и нефть
рыжешёрстые христопродавцы.

Дремлет аэродром позаре
и, как пьяная рвань, беззаботно
ссыт великой страны президент
на шасси своего самолёта*.
(15 августа, 2000)
________________________________________
* примечание: в 1989 г. президент РФ Б.Н.Ельцин впервые посетил США с частным визитом. Западные СМИ тогда сообщили, что в Балтиморе, спустившись с самолёта по трапу, он, будучи в стельку пьяным, подошёл к колесу шасси и помочился на него. После этого, не помыв рук, Е.Б.Н. пошёл пожимать руки встречавшим его официальным лицам.

Слово о погибели Русской земли
О, светло-светлая и красно украшенная земля Русская!
Ныне настало страдание христианам.
Слово о погибели Русской земли
(письменный памятник XIII века)
Никому не дорогой на свете,
трепет жизни взявши под уздцы,
я всё чаще думаю о смерти,
как о счастье думают юнцы.

Женщина моя другого любит,
нет уже ни одного дружка.
Жизнь прошла, как где-то в сельском клубе
дармовой спектакль драмкружка.

Предсказал какой-то иностранец,
что в канун Суда, в конце времён
будет Римским Папой негритянец,
а потом грядёт Армагеддон.

Но покуда под моей толстовкой
медный крестик не протёр шнурок,
и пока намоленный на полке
глаз с меня не сводит образок,

одному ему я поверяю
всё, что в горле застряёт комком,
и порою пыль с него стираю
потихоньку мягким рукавом.

Но порою, чаще зимней ночью,
если грусть особо допечёт,
кажется, что вижу смерть воочью
или знаю всё наперечёт:

все эти рябые и косые,
Думский кворум да Кремлёвский сброд,
разворуют до конца Россию,
сгубят войско и потопят флот,

а потом (на горе нашим дедам),
наняв записных летописак,
выжгут даже память о Победах,
спилят подмосковные леса;

перекроют сеть электролиний,
прикарманят золото и медь,
переделят газ и алюминий,
как пиявки высосут всю нефть;

переучат (как когда-то было)
по Талмуду всех учителей,
превратят в озлобленное быдло
наших инженеров и врачей;

всё затянут «виртуальной» тиной,
чтоб не видеть вкруг уже ни зги,
серой интернетской паутиной
нашим детям спутают мозги.

Так и будешь жить, в тоске и в лаптях,
синяя, бессмысленная Русь.
Что-то там украли – ну и ладно,
где-то там убили – ну и пусть.

Всё равно, хоть сколько термидоров
ни пройдёт, всё будешь думать, что
Бейлис – это что-то из ликёров,
Троцкий – кто-то в кожаном пальто.

Всё равно ведь поздно или рано
за кровавый ельцинский разбой
всех собак повесят на Буданова,
хоть и он, конечно, не герой.

Есть у нас одна Святая Дата –
Господи, спаси и помоги.
Благородство русского солдата
помнят даже клятые враги.

Помнят, твари, русские былины:
Халхин-Гол, и Шипку, и Вьетнам,
девочку, спасённую в Берлине,
Брестский форт, не сдавшийся врагам...

Всё равно ведь рано или поздно
выкормыш масонского гнезда,
так засрёт мозги какой-то Познер,
что и не отмыться никогда.

Всё равно какой-нибудь Радзинский
всё тебе расскажет, грамотей:
и какой романтик был Дзержинский,
и в царя стрелял не иудей;

дескать, ритуальные бесчинства
выдумал от скуки доктор Даль,
а Столыпин и Андрей Ющинский –
это так, случайная печаль.

Ритуальность вечна в этом мире
и давно на всё рассчитан прайс.
Всё равно пролезет в Кремль без мыла
сызнова какой-нибудь Чубайс.

На Тверской девчушка-проститутка,
дети беспризорные в метро.
Что же мне так больно и так трудно?
Ведь не жаль в итоге никого.

Пепелище вместо Царства вижу,
одиноких, спившихся людей.
Слышу, как талдычит телевизор
нам псалмы бравурных новостей.

Иногда газеты покупая –
всё же СМИ –
пытаюсь вникнуть в них.
Но все эти СМИ – система Брайля,
сиречь просто чтиво для слепых.

И тогда в отчаянье не Бога
я зову на помощь – волшебство,
и горюю
горько и глубоко
о судьбе народа своего.

И на безответные вопросы,
на глаза, как жмурить их ни тщусь,
поневоле набегают слёзы,
как монголы в древности на Русь.

И хрипит мой голос на кассете,
как в кошерных бойнях мрут тельцы.
И тогда я думаю о смерти,
как о счастье – глупые юнцы.

* * *
Русь моя!
деревца тонкого
ночью морозною стынь…
Кислая наша антоновка,
горькая наша полынь.

Смёрзлась зимой, но оттаяла,
ртом из-под снега дыша,
гиблая наша Цветаева,
голая наша душа –
вся голубая и нежная
после кровавой беды,
лунка, сестрица подснежника,
лужица талой воды.

И колыбельная матери,
и ветерок над рекой,
запах лампадного маслица
в сельской цервушке родной.
Очень неброско, пусть матово,
и Левитан, и Крамской.
Ясновельможной Ахматовой
горестный голос грудной.
Тихое наше Шахматово,
яснополянский покой.
Станции типа Астапово,
в лаптях по снегу Толстой...

Север мы, Господи, север.
Тает лишь в солнечный срок
наш предвесенний Есенин
и антарктический Блок.

Даже бессмысленный лютик
в этом контексте – святой.
Люди мы, Господи, люди,
в смысле, что каждый – изгой.

Их уже топят потопы,
зной изнуряет и смог.
Мы
на закате Европы –
ложа Великий Восток.

Чуб смоляной под картузом,
рьяной гармошки трёхряд.
Розанов наш и Кутузов,
Прохоровка и Сталинград.

Церковь на сельском пригорке
рухлая и без креста.
Горе нам, Господи, горе,
вдругорядь распявшим Христа.

Ставили вроде бы «Чайку»,
а получилось «На дне».
Наш величаво-печальный –
или не наш уже? – Днепр.

Волга у устья затеряна
зарослей заводных меж.
Сонную эту артерию
только Ты не перережь.

Сонмы их, Господи, сонмы,
будто деревьев в лесу.
Дай им свободу их слова,
кошерную их колбасу,

вдосталь, до самого верха
и до блевоты в конце
дай им права человека,
чёртов их банк и процент!

Не отымай у нас только
неба морозную стынь,
тайную нашу Обломовку,
кислую нашу антоновку,
горькую нашу полынь.

* * *
как гордость и пример,
был настоящим,
а не сводным сыном
в великих штатах СССР.
В этот вечер тихий и осенний
вплоть до самой утренней зари
покури со мной, Сергей Есенин,
свою трубку мира покури.

Умерла великая Держава,
та, в которой, будто бы во сне,
ты держал в руках жар-птицу славы…
бедствовал, гулял… такая слава
и не снилась голодранцу мне.

Я умру конечно. Но вначале,
накануне утренней зари
покури со мной, труба печная,
и мартен донбасский, покури.

В той стране даже воровки-«чиксы»
(вот те крест, клянусь не часто я)
были благороднее министров,
нынешнего жирного жулья.

Ели мы от апельсинов шкурки,
потому что денег было «ёк».
Ненавижу нынешних придурков,
кто про ЭсЭсЭр сказал: «совок».

Да, «совок». Быть может. Я не спорю.
Но тогда в одной стране и смех
был, а если горе – так уж горе, –
безутешное, одно на всех.

ЭсЭсЭр, thank you, планета райская,
что со всеми вместе я, малёк,
надрывал живот в концертах Райкина,
надрывал на БАМе свой пупок.

Помню, как я плакал, малолетка,
что погиб в ракете Комаров...
Боже мой! неуж я помню это?
Память достаёт из сундуков

каждую забытую детальку,
каждый запылившийся предмет…
Мы тогда ломились на Таганку,
на спектакль, концерт или балет.
Вероятно, все мы обманулись
в том «совке» вам, нынешним, назло.
А теперь вот люди ломонулись
зашибать друг друга за бабло…

снег идёт
серьёзный, строгий, серый…
значит, скоро нам встречать весну…
покури со мной, Сергей Есенин.
вспомним, брат, Великую Страну.

теперь в России книжек не поют

Идёт снежок, как память, в небе тая,
как на трикирии трехплётный тает воск,
слова серьёзные опять напоминая,
на перстень Соломона насыпая
эти слова, солёные от слёз:
«проходит всё».
звенит звонок трамвая,
вдоль Патриарших головы срубая.
проходит всё, навечно и насквозь.

прощай навек, страна моя былая,
Гагарин, Терешкова, Комсомольск…

бакинским баритоном Магомаев
весь женский пол страны пустил в расход,
а Юрий Александрович Гуляев
так пел про Киев, как душа поёт…

крутились так, что сердце замирало,
колёса наших боевых машин
и коленвалы наших самосвалов,
и лепельские* лопасти турбин.

после проклятой горбачёвской перестройки
заверчено другое колесо.
забыта честь
и совесть на помойке,
а я с тех пор подробно помню всё:

какие песни мы в застолье пели,
как было звонко нашим голосам!
и как нас принимали в пионеры –
как будто возносили к небесам.

там, в той стране на ум не приходило
министрам обороны деньги красть,
и солнце никогда не заходило –
чтоб там, за горизонтом, не пропасть.

рукастым, молоткастым и серпастым
сооружали памятники там
рабочим и колхозницам грудастым,
а не каким-то чижикам-пыжам.

и никогда не падали ракеты,
а долетали к цели в звёздный мрак…
какие были классные котлеты
в столовке школьной! – лучше, чем биг-мак…

из рук там рвали рьяно и сердито
не заурядный рыночный гешефт,
а тот журнал, где Мастер с Маргаритой
плечом к плечу впервые вышли в свет.

на пятом экземпляре под копирку
не разглядишь теперь, что где-то там
перепечатанный на пишущей машинке
едва маячит Осип Мандельштам…

обтёрхан галстучек на бывшем пионере,
но мне опять нет-нет, а всё равно
снит память сны о бывшем ЭсЭсЭре,
как будто в клубе крутится кино.

Луч на экран наводит кинобудка,
кинопроектор вечно плёнку рвёт
и весело стрекочет так, как будто
непобедимый Анкин пулемёт.

а на экране, карту боевую
карандашом исчёркав взад-вперёд,
протяжную молитву горевую
Чапаев, смерть предчувствуя, поёт,
и вороны над головой летают,
и жизнь мою безжалостно клюют…

теперь в России песен не читают,
теперь в России книжек не поют.

____________________________________

Примечание: * введённая в эксплуатацию в 1958 году Лепельская ГЭС расположена на реке Улла, неподалёку от белорусского города Лепель.

* * *
есть евреи в Польше,
счастья нет на свете.
нет России больше,
там убит Есенин.
«Breguet» носит схимник,
водка речкой льётся.
русским без России
весело живётся.
Царствие небесное
ей на этом свете.
над окошком месяц, под окошком ветер

* * *
Жужжащий улей аэровокзала.
Он, не расслышав, нервно бросил: «Что?..»
«Не улетай, любимый» – повторяла
седая тётка в выцветшем пальто.

И кто-то прятал в пазуху заначку,
кто-то пыхтел цыгаркой впопыхах.
Торговки бойко продавали жвачку
и бутерброды с пивом на лотках.

Он был как все – немного злой от водки,
привыкший улетать и уходить,
какой-то муж
какой-то странной тётки.
В её ли годы это говорить?

Толпа на регистрацию редела.
Огонь, как в храме, на табло горит.
И женщина, как жрица, то и дело
«не улетай, любимый» говорит.

Как будто ей, уже имевшей внука,
прожившей жизнь Джульетты и Кармен,
впервые всё – и небо, и разлука,
и не было размолвок и измен.

И шёл февраль, и было много снега.
И сам уже не свой в толпе людской
я проводил к досмотру человека
и втиснулся в троллейбус до Тверской.

И ехал я, в любви не виноватый.
Вокруг меня качались как тростник
какие-то студенты и солдаты,
какой-то с палкой сгорбленный старик.

Все сами по себе, как будто дети,
мы двигались сквозь отсветы реклам.
Нас не любил никто на целом свете,
никто не ждал, прислушавшись к шагам.

Я вышел в ночь. Я до сих пор, как пьяный,
по городу, где мне приюта нет,
слоняюсь, захожу в кафешантаны,
вычитываю сплетни из газет.

Мне холодно. Но я не вздрогну даже.
Я одинок, но я не закричу.
И сам себе (ведь так никто не скажет)
«не улетай, любимый» бормочу.

оптимистическое
Довольно кукситься! Бумаги в стол засунем!
О.М.
Довольно квасить! Про бухло забудем!
Я нынче весел и без водки пьян,
банк обокравший хакер я как будто
или звезда экрана Галустян!

Зарплата жалкая, с женой ругаюсь вечно,
но козням злой судьбы моей назло
я наконец веду себя беспечно
и удивляюсь, как мне повезло:

что я могу литр выпить без закуски,
стреножить слово рьяное в строке,
что я пишу и думаю по-русски
и говорю на русском языке.

И пусть я звёзды с неба не хватаю,
пускай болит с похмелья голова,
я никогда на грусть не променяю
разгульных дней широкие права.

В метро – чужие, пасмурные лица
мигрантов-эмигрантов, только мне
сегодня не мешайте веселиться –
я еду в город жить в своей стране.

Иду Тверской
и сердце замирает,
когда в Центральный вдруг универмаг
бежит трусцой лошадка молодая
на узких и высоких каблуках;

когда на Пушкинской родной кумир маячит,
жужжит фонтан и слышен смех детей,
и, будто бы пятью хлебами алчных,
пацан биг-маком кормит голубей.

Но вдруг, как обещали по прогнозу,
заволокло туманом горизонт
и льются многочисленные слёзы,
а я опять не взял, растяпа, зонт.

Окстись, ненастье!
Мир – большой и юный.
Изыди, морось!
Пасмурь, выкинь злость!
Довольно распускать из неба нюни!
Я взглядом останавливаю дождь.

Вернуться назад